Активист:ки движения солидарности с Палестиной из китайской диаспоры беседуют с иранскими активист:ками в изгнании о восстании, произошедшем в Иране в январе 2026 года, сопоставляя свой опыт сопротивления различным формам авторитаризма.

---

Предисловие

После общенациональных протестов в Иране 8 января 2025 года и последовавшего за ними кровавого подавления Сеть солидарности с Палестиной (PSAN) провела серию интервью и продолжительных бесед с двумя товарищ:ками из группы Roja, а также с иранской организаторкой акций Лейлой Хоссейн Заде. В условиях беспрецедентной информационной блокады силы безопасности Исламской Республики Иран осуществляли систематическое насилие с применением летального оружия против участников уличных протестов и мирных жителей, что привело к массовым убийствам, арестам и исчезновениям людей. Многие из тех, кто пережил эти события, восприняли их как войну, направленную против общества в целом, стирающую всякое различие между «военным» и «мирным» временем.

PSAN — это интернациональный коллектив представителей китайской диаспоры, созданный в знак солидарности с борьбой за освобождение Палестины. С момента начала иранского восстания 2026 года вопросы Ирана и Палестины в западном левом дискурсе всё чаще преподносятся как противопоставленные друг другу. Возникший в результате этого раскол внутри пропалестинских движений по поводу продолжающегося восстания и репрессий в Иране вызывает у нас глубокую обеспокоенность.

Как активист:ки, чей опыт сформирован китайским контекстом, мы сопоставляем события, описываемые группой Roja, с нашими собственными историческими и жизненными реалиями. Обсуждая отключения интернета, низовую организацию на улицах, «нормализацию» государственного насилия и то, как интернационализм выхолащивается через риторику национальной безопасности, мы пришли к пониманию, что столкнулись не с уникальной ситуацией, а с набором механизмов управления, которые неоднократно тестировались и передавались от одного режима к другому. Товарищи из Roja также рассказали о том, как Исламская Республика Иран использует технологии госбезопасности Китая для подавления инакомыслия. Это перекликается с предыдущими расследованиями PSAN, которые показали, что китайские технологии безопасности развернуты не только в «Синьцзяне», но и в Палестине. Таким образом, иранский опыт становится частью более широкого понимания того, как современные методы авторитарного управления циркулируют между регионами, становясь частью нашего общего багажа опыта и памяти.

Мы надеемся поделиться этим опытом с теми, кто в экстремальных условиях по-прежнему стремится понимать, фиксировать и продолжать действовать. Мы верим и надеемся, что победа принадлежит тем, кто сопротивляется.

Мы провели это интервью 23 января, до того, как в Иране был возобновлён доступ в интернет.

Roja (روژا) — это независимый левый феминистский коллектив, базирующийся в Париже. Roja возникла после фемицида Жины (Махсы) Амини и начала восстания «Jin, Jiyan, Azadi» (Женщина, Жизнь, Свобода) в сентябре 2022 года. Коллектив состоит из политических активисто:к из различных политических и этнических пространств Ирана, включая курдов, хазарейцев, персов и других. Деятельность Roja связана не только с социальными движениями в Иране и на Ближнем Востоке, но и с локальной борьбой в Париже вместе с международными движениями, включая солидарность с Палестиной. Название «Roja» вдохновлено созвучием нескольких слов в разных языках: в испанском roja означает «красная», в курдском Roja — «свет» и «день», в мазандеранском roja — «утренняя звезда» или «Венера», считающаяся самым ярким небесным телом ночью.

Лейла Хоссейн Заде — правозащитница и активная участница современного студенческого и социального движения Ирана. В 2018 году за участие в студенческом активизме Тегеранский революционный суд приговорил её к пяти годам тюремного заключения по обвинению в «сговоре и собрании против национальной безопасности» и дополнительно к одному году за «пропаганду против государства». Хотя часть срока была сокращена при апелляции, пятилетний срок остался в силе, служа долгосрочным рычагом давления на её политическую активность. В ноябре 2024 года, после защиты магистерской диссертации в Тегеранском университете, где она исследовала проблемы этнических меньшинств и появлялась без головного платка, ей снова были предъявлены обвинения в «пропаганде против государства» и «появлении в общественных местах без хиджаба, соответствующего нормам шариата». Она была заочно приговорена к одному году тюремного заключения и крупному штрафу без проведения судебного слушания.

I. Война против собственного общества

Прошло уже более 25 дней с начала общенациональных протестов. Можете ли вы описать ситуацию на местах, особенно с точки зрения организации? Как людям удалось организоваться 8 января без единого руководства или центрального командования, и как предыдущие циклы протестов, начиная с 2017 года, сформировали этот процесс?

Roja: Это восстание — часть непрерывного цикла массовых протестов, начавшегося в 2017 году, причем каждая новая волна становится всё более масштабной, конфронтационной и частой. Ключевые моменты включают жестоко подавленный «кровавый ноябрь» 2019 года (протесты из-за повышения цен на топливо), «восстание жажды» 2021 года против нехватки воды и хищнической эксплуатации ресурсов, а также восстание после убийства Жины 2022 года — «Женщина, Жизнь, Свобода». Восстание 2022 года стало кульминацией, так как оно объединило антиколониальную, феминистскую и эгалитарную борьбу, вспыхнув после убийства Жины Амини — молодой курдской женщины из рабочего класса, чья смерть отозвалась во всех социальных и политических слоях.

Лейла: Когда мы говорим об организации, нужно различать два уровня. Первый — это организация на улицах, второй — на уровне политических структур. На улицах люди учатся на опыте прошлых восстаний, и с каждым циклом действия становятся всё более решительными. Очень важную роль сыграли молодежные организации на уровне кварталов, особенно во время восстания «Женщина, Жизнь, Свобода». Это люди, которые уже знали друг друга, которые общались в одних и тех же районах. Это социальное доверие стало решающим, когда началось массовое восстание.

Основным средством координации на улицах является интернет. Если в каком-то квартале что-то происходит, люди могут быстро организоваться онлайн, чтобы другие пришли им на помощь. В присутствии репрессивных сил протестующие координируют действия, обмениваясь информацией в реальном времени — например, сообщая, по каким шоссе движутся силовики, чтобы одни могли заблокировать трассы, пока другие продолжают действия на улицах.

В политическом поле организованные левые силы практически не представлены из-за десятилетий жёстких репрессий. Основное исключение тут «Моджахедин-э Халк» (МЕК), хотя они остаются маргинальными и не имеют широкой поддержки в силу исторических причин. В этом восстании, похоже, усиливается влияние групп, ориентированных на монархию. Они придерживаются жёсткого антилевого дискурса, противопоставляя себя революции 1979 года. У них есть значительные ресурсы и финансовая поддержка со стороны Саудовской Аравии и Израиля. Согласно сообщениям СМИ, телеканал Iran International получил около 250 миллионов долларов США в качестве стартового финансирования от Саудовской Аравии на этапе своего создания.

Большая часть того, что я описываю, относится в основном к центральным регионам, а не к периферии. В Курдистане и других маргинализированных регионах формы организации совсем иные — не только из-за десятилетий репрессий, но и благодаря десятилетиям опыта самоорганизации. Тактика уличного противостояния полиции, Басидж [парамилитарное ополчение в составе КСИР] и силам КСИР может исходить только от наиболее бесправных слоев населения — от людей, которые ежедневно сталкиваются с государственным насилием, особенно от тех, кто занят в теневом секторе экономики. Физический труд также важен в этом контексте, поскольку способность к прямому физическому столкновению является частью самосознания, порождённого классовым положением.

В уличной организации особенно выделялись две группы. Первая — это технические работники, особенно механики. У них есть специфические инструменты и навыки, которые стали крайне важными для возведения баррикад и заграждений. Например, механики использовали те же инструменты, которыми обычно чинят машины, чтобы выводить из строя опоры электропередач на улицах, создавая мощные препятствия для репрессивных сил. Вторая группа состояла в основном из молодежи в возрасте от 18 до 25 лет, прекрасно владеющей цифровыми технологиями. Они знали, как выводить из строя камеры уличного наблюдения — «глаза» государства. Многие из этих камер были импортированы из Китая.

Roja: Что касается более широкой организации, в этом цикле на первый план вышли три основные формы протеста: уличная мобилизация, объединения на базе университетов, а также забастовки владельцев лавок и магазинов. В день, когда началось отключение интернета, лавочники более чем в 55 городах объявили забастовку. К ним присоединились даже консервативные слои мелкой буржуазии. Курдские партии призвали к всеобщей забастовке, и в Курдистане закрылись все магазины. Забастовка распространилась даже на Западный Азербайджан, где в ней участвовало как курдское, так и тюркоязычное население.

За последние десять лет профсоюзные организации — учителя, рабочие, медсестры, водители грузовиков — неоднократно протестовали и проводили забастовки. Одной из постоянных проблем был вопрос о том, как синхронизировать ритм профсоюзной борьбы с внезапными всплесками уличных восстаний. Единственной группой, которая последовательно шла в ногу с уличной мобилизацией, были студенты университетов. Студенты никогда не упускали возможности поддержать мобилизацию на улицах.

Почему по сравнению с предыдущими движениями сторонники монархии Пехлеви, похоже, получили непропорционально большое влияние в этом восстании, несмотря на отсутствие широкой поддержки или низовой организации на местах?

Лейла: В результате жёстких репрессий против левых, продолжающихся с самого основания Исламской Республики, внутри Ирана нет сильной левой революционной организации. Со стороны может показаться, что монархисты удерживают преимущество в этом восстании, но это не означает, что они представляют большинство народа или лучше организованы на местах.

У них есть деньги и медиа-ресурсы. Их СМИ, как и все основные медиа-площадки, находятся за пределами страны. У них налажены прочные связи с иностранными государствами, и, конечно, они имеют возможность организовываться в эмиграции.

Телеканал Iran International через спутниковое телевидение присутствует почти в каждом доме, работая даже более профессионально, чем Персидская служба Би-би-си. Обладая такой медийной мощью, они способны моделировать общественное восприятие. Документально подтверждены случаи, когда лозунги подвергались монтажу: звук кричалок меняли так, чтобы голос одного человека, выкрикивающего монархический лозунг, звучал так, будто его скандирует вся толпа. Если внимательно присмотреться к некоторым из этих видео, люди на самом деле скандируют совсем другое. Было видео с курдскими танцами на площади Пунак в Тегеране, где монархические лозунги выкрикивал лишь один человек, но за счёт медийных манипуляций создавалось впечатление, будто всё население Тегерана поддерживает Пехлеви.

Roja: В центральных городах, особенно в Тегеране, монархические лозунги слышны и видны чаще. Но на национальных окраинах и в угнетенных провинциях — Курдистане, Белуджистане, Хузестане — наблюдается гораздо больше сомнений, а во многих случаях и неприятие.

В некоторых местах люди не вышли на улицы именно потому, что ощутили глубокий разрыв с монархической риторикой. Они чувствовали, что их борьба не представлена, и что их опыт перекраивается под формат одного господствующего медиа-нарратива.

В этой риторике также прослеживается очень опасная политическая логика. Монархисты заявляют, что в Европе нет другой оппозиции иранскому режиму. Любого, кто критикует монархию, обвиняют в поддержке Исламской Республики. Если вы говорите о правах этнических меньшинств, на вас вешают ярлык сепаратиста. Если вы говорите о левой политике, вас приравнивают к сторонникам режима. Эта логика очень знакома. Она напоминает, как политический плюрализм искоренялся после 1979 года.

Во время отключения интернета в Иране, которое началось в ночь на 8 января, получали ли вы известия от друзей и родных? Как переход режима от выборочных отключений к полной коммуникационной блокаде повлиял на сам опыт репрессий и возможности для коллективных действий?

Roja: Прямо перед нашей встречей (23 января) мне позвонила моя семья. Впервые с начала всех событий мои братья, сестры и кузены смогли собраться у телефона вместе. Это был очень напряженный момент. Они описывали, как отключение интернета полностью отрезало людей друг от друга: семьи, друзья, даже соседи не могли связаться между собой, и многие не знали, в безопасности ли их близкие.

После протестов люди из страха удаляли всё из своих телефонов. Полиция наугад останавливала прохожих на улицах и проверяла их устройства, даже если те никогда не участвовали в митингах. Страх был повсюду.

На короткие мгновения Инстаграм оживал, а затем снова отключался. Люди чувствовали, что это делается намеренно — создаётся иллюзия восстановления связи, хотя реальное общение оставалось невозможным. Перестали работать банкоматы и цифровые платежи. Всё, что зависит от сети, остановилось. Как выразился мой кузен, это было похоже на жизнь в тюрьме — полная изоляция от нормальной жизни.

Лейла: Во время предыдущих волн восстаний — например, в 2019 году — отключался глобальный интернет, но работал национальный сегмент, так называемый «интранет». Люди могли использовать внутреннюю сеть для координации, занимая любое доступное цифровое пространство. Они заходили в прогосударственные или связанные с КСИР Telegram-каналы и общались на кодовом языке. Кто-то мог написать: «В Ширазе всё еще идет дождь», а другой отвечал: «В Исфахане сейчас солнечно». Все понимали, что речь не о погоде. Это был способ говорить о репрессиях и насилии, о том, насколько накалена обстановка в разных городах, не называя вещи своими именами.

Но в этот раз была отключена вся сеть. После 8 января правительство перекрыло не только выход во внешний мир, но и внутренний интернет. Все средства связи были обрушены одновременно. Такого раньше никогда не случалось.

Roja: Во время блокады не работал даже Starlink. Оборудование Starlink стоит огромных денег из-за обесценивания национальной валюты, а владеть им незаконно. Доступ к нему есть лишь у немногих. Но в этот раз даже они не смогли выйти в сеть. Поступали сообщения, что Исламская Республика использовала своего рода «шум» или помехи для блокировки спутниковых сигналов — новую технологию, которую часто связывают с Китаем и Россией. Это первый случай, когда режим применил подобную технологию против всего населения сразу, чтобы полностью изолировать людей.

Между Ираном и Китаем действует 25-летнее соглашение о сотрудничестве. Иран продолжает продавать большую часть своей нефти Китаю в обход санкций США, часто со значительными скидками — по сообщениям, около 20% ниже мировых цен, хотя точные цифры трудно проверить. Наблюдатели полагают, что Иран давно стремился создать национальный интернет по китайскому образцу и приобрести технологии фильтрации и контроля, но до сих пор не мог полностью внедрить такую систему. Многие восприняли нынешнее отключение как испытание — или как демонстрацию более продвинутых методов ограничения, чем раньше.

Частью этой системы являются «белые сим-карты». Это сим-карты без фильтрации и цензуры. В Иране большинство сайтов и платформ заблокированы, и людям нужны VPN. «Белые сим-карты» позволяют обходить эти блокировки. Долгое время их получали только люди, приближенные к властным структурам. После двенадцатидневной войны с Израилем их выдали ограниченному числу журналистов, включая тех, кто критиковал власть.

Но во время этого восстания не работали даже «белые сим-карты». Не работало ничего. В какой-то момент упали даже правительственные сайты. Вот почему многие говорят, что этот момент в корне отличается от всего, что они переживали раньше.

Многие, включая бывших политзаключённых, описывали чувство во время блокады как пребывание в одиночной камере. И это не метафора, а реальное состояние. То, что происходило в иранских тюрьмах в первые годы Исламской Республики — особенно массовые казни левых в 1980-х годах — будто вырвалось за тюремные стены и распространилось на всё общество. Логика тюрьмы расширилась и поглотила повседневную жизнь.

Можете ли вы рассказать подробнее о массовых убийствах мирных жителей 8 января? Как на это отреагировали внутри Ирана?

Roja: До сих пор идут споры о том, сколько людей было убито с момента отключения интернета, особенно в течение двух ночей — в четверг и пятницу, 8 и 9 января, когда люди начали массово выходить на улицы, беря под контроль многие города по всей стране. Кто-то говорит о пяти тысячах, кто-то о десяти; другие называют цифры в двадцать или даже тридцать тысяч. В то же время официальные сводки сообщают примерно о 2000 погибших, заявляя при этом, что многие из них были сотрудниками сил безопасности — фактически подменяя жертву агрессором. Более 25 000 человек были арестованы на улицах, многим из них грозит смертная казнь.

Для людей внутри Ирана точная цифра мало что меняет. Каким бы ни было число, Исламская Республика Иран — в частности, КСИР и его военизированное крыло «Басидж» — применила качественно иную форму насилия, шокирующую и ужасающую даже по меркам долгой и кровавой истории государственных репрессий в Иране. Единственное подходящее название для такого масштаба и систематического истребления протестующих — массовая резня (massacre).

Согласно свидетельствам очевидцев, отчетам медицинского персонала больниц, боевые патроны и дробь использовались систематически — не случайно, а прицельно по жизненно важным органам: в глаза, голову, сердце и торс. Одной из самых заметных и разрушительных форм увечий стала потеря зрения огромным количеством людей — этот метод также массово применялся во время восстания «Женщина, Жизнь, Свобода» в 2022 году.

Такой уровень репрессий — это еще и форма наказания, нацеленная на коллективное тело общества. Она ориентирована на будущее: чтобы в следующий раз при любой попытке массового восстания и взятия городов под контроль вы помнили: вас ждёт беспощадная расправа. Чтобы вы никогда не забывали, что с вами сделали. Наказание таким образом вписывается в тело и запечатлевается в коллективной памяти.

Одним из ключевых отличий нынешнего восстания от предыдущих является то, что Исламская Республика впервые использует категорию «терроризм» для описания протестующих. В прошлом использовался термин «мятежник» (اغتشاش‌گر), чтобы провести грань между «законными» протестующими и теми, кого изображали как дестабилизаторов — последних спецслужбы и официальные лица (включая Верховного лидера) часто обвиняли в связях с США или Израилем. Сегодня «террорист» стал официальным ярлыком для любого, кто вышел на улицу. С людьми на улицах больше не обращаются как с гражданами — или даже как с «преступниками», за которыми следит полиция. Вместо этого их выставляют внешними агентами и террористами, в отношении которых государство провозглашает своё право на ведение войны.

В то время как западные империалисты используют жестокие репрессии Исламской Республики как инструмент для оправдания своей повестки по смене режима, сторонники так называемой «оси сопротивления» часто пытаются отрицать или преуменьшать масштаб этих репрессий и массовых убийств. Это отрицание — обычное дело среди «кэмпистов» (сторонников того или иного лагеря), которые поддерживают любую силу, противостоящую западному империализму, игнорируя её внутренние репрессии, классовые отношения и геополитические интервенции. Это не просто невинное заблуждение. Это «антиимпериализм дураков» как внутри Ирана, так и за рубежом: они настолько зациклены на борьбе с империализмом, что отказываются признавать государственное насилие, совершаемое под маской этого самого антиимпериализма. В этом смысле они не просто заблуждаются — они соучастники.

Не могли бы вы подробнее рассказать о том, как Исламская Республика рассматривает нынешнее восстание в качестве войны?

Roja: Многие участники нынешнего революционного восстания описывают происходящее на улицах как войну. Многие неиранские комментаторы, основываясь на количественных аргументах, отмечают, что во время двенадцатидневной войны погибла тысяча человек, а всего за два дня внутри Ирана были убиты десятки тысяч. Люди даже сравнивают это с восьмилетней ирано-иракской войной, утверждая, что теперь число жертв за два дня стало ещё выше.

Аргументы о «количественном масштабе» войны исторически служили инструментами империалистических войн. Во время Второй мировой войны США опирались именно на эту логику, когда бомбили Хиросиму: если война продолжится, погибнет миллион человек; если сбросить атомную бомбу сейчас, погибнет меньше. Именно это рассуждение привело к применению ядерного оружия. Тот же тип аргументации неоднократно использовался для оправдания империалистических войн.

Поэтому нам нужно быть осторожными с лексиконом «войны». Западный империализм часто использует язык войны, чтобы подать кровавые репрессии Исламской Республики в выгодном для себя свете. Такое описание помогает оправдать и нормализовать западное военное вмешательство как «ответную меру» — представленную как поддержка иранского народа или даже как гуманитарная необходимость для его «спасения». С другой стороны, когда Исламская Республика называет протестующих «террористами» и «агентами Моссада», относясь к ним как к врагам, она фактически развязывает войну против собственного населения. Тем самым она подставляет иранское общество под внешнее империалистическое вмешательство, применяя беспрецедентное насилие против каждой новой волны восстаний. В этом смысле Исламская Республика и империалистические державы усиливают друг друга. Это не равные силы, мы не приравниваем их, но они действуют в рамках взаимной подпитки. Один использует угрозу другого для оправдания репрессий. Другой использует репрессии для оправдания интервенции. В этой ловушке реальная интернациональная солидарность ослабевает.

Между западным империализмом и Исламской Республикой Иран пролегает очень узкая полоса. Вся сложность заключается в том, чтобы лавировать между этими двумя нарративами, не впадая ни в кэмпизм, ни в империализм. Roja делает всё возможное, чтобы идти этим путем через «интернационализм снизу», который ставит в приоритет освободительную борьбу.

Сегодня многие иранцы, будучи убеждёнными противниками империалистической войны, тем не менее говорят, что война уже идет: война, которую Исламская Республика ведет против самого общества. В условиях непрерывного внутреннего насилия, истощения и отсутствия веры в перемены логика «меньшего разрушения» предстаёт в своей трагической инверсии. Война извне начинает восприниматься не как катастрофа, а как спасение. Именно так общество, доведёное до предела, начинает отчаянно ждать войны, навязанной ему извне.

II. Об «антиимпериализме дураков»: суверенитет для кого?

В западных антиимпериалистических кругах часто доминирует идея, что у иранцев есть только два пути: «суверенный» Иран или Иран, оккупированный внешними силами. Как вы относитесь к утверждению, что «суверенитет является необходимым условием для освобождения»?

Roja: Прежде чем перейти к вопросу о «суверенитете» — под которым я понимаю территориальную целостность государства и «национальную безопасность», — позвольте мне сказать пару слов о том, как Исламская Республика позиционирует себя на международной арене в качестве антиимпериалистической силы и защитницы освобождения Палестины.

Со времен революции 1979 года Исламская Республика Иран присваивала антиимпериалистическую риторику для оправдания как внутренних репрессий, так и региональных интервенций. Язык «антиимпериализма» часто используется как легитимирующая маска для внутреннего принуждения. Например, обязательное ношение хиджаба было насильственно навязано женщинам после революции и неоднократно преподносилось как воплощенный идеал мусульманской женщины, позиционируемый как радикальная альтернатива «западным» ценностям. Более того, после двенадцатидневной войны многие были казнены по обвинению в шпионаже в пользу Израиля. Сегодня протестующих регулярно клеймят как «агентов Моссада» — и это обвинение работает не как фактическое утверждение, а как политическая технология для криминализации инакомыслия и легализации насилия.

Вопреки аргументам «кэмпистов», националистов и некоторых деколониальных теоретиков, внутренние репрессии в Иране невозможно политически отделить от его самопровозглашенной оппозиции империализму. В политической логике Исламской Республики «антиимпериализм» — это не просто внешнеполитическая позиция; это стратегия внутреннего управления, при которой требования свободы и равенства регистрируются как угрозы «национальной безопасности». В этом смысле геополитика и внутренние репрессии — не параллельные процессы, а взаимоусиливающие проекты.

В геополитическом плане Исламская Республика играет активную роль в формировании Ближнего Востока через так называемую «ось сопротивления». Случай Сирии весьма показателен: Иран — вместе с «Хезболлой» и Россией — помог удержать диктатуру Асада, методы репрессий внутри которой стали в полной мере очевидны лишь после её краха. Исламская Республика долго внушала обществу: «Мы сражаемся в Сирии, чтобы нам не пришлось сражаться внутри Ирана». После двенадцатидневной войны это утверждение потеряло всякий смысл. Логика «национальная безопасность превыше всего» подразумевала, что жизни и кровь сирийцев не имеют значения, поскольку они не были иранцами.

Поскольку эти два взаимосвязанных процесса — внутренние репрессии и региональные интервенции — неоднократно легитимировались именем антиимпериализма, многие внутри Ирана разочаровались в антиимпериалистической политике и борьбе. И это несмотря на то, что антиимпериализм был важнейшим измерением революции 1979 года.

Теперь вернемся к вопросу о «суверенитете» в государственном смысле слова. Дискурс «национальной безопасности» стал доминирующим со времен войны в Сирии и событий 7 октября [2023 года], и особенно после двенадцатидневной войны. Определенные кэмпистские и националистические позиции отдают приоритет форме нации над её содержанием. Если мы понимаем нацию содержательно, она подразумевает социальные права, демократическое представительство, коллективное автономное самоопределение и сосуществование различных народов. Это в корне отличается от понимания нации как «чистой формы» — территориальной целостности, централизованного суверенитета и госбезопасности.

И Исламская Республика, и её кэмпистские сторонники мобилизовались вокруг этой формулы — «национальная безопасность» и «территориальная целостность», — наделяя её абсолютным приоритетом и отодвигая любую другую борьбу на периферию. Но этот приоритет ложен, так как он обходит базовый вопрос: безопасность для кого, и почему приоритет отдаётся только одной форме безопасности? А как насчет экономической безопасности? Как мы недавно писали:

«Пока государство неустанно вещает от имени „национальной безопасности“, оно само стало главным источником опасности: возросшей угрозы для жизни из-за беспрецедентного всплеска казней, систематического истязания заключенных и обострившейся экономической незащищённости из-за резкого снижения уровня жизни людей».

Нам постоянно твердят: «Сейчас не время протестовать, не время бунтовать — иначе мы станем как Сирия, иначе нас ждет судьба Ливии». Ключевой вопрос в том, как разрешить эти противоречия. С одной стороны, война и раскол общества, спровоцированный внешним вмешательством — это реальные угрозы. С другой стороны, люди должны бороться против Исламской Республики. Нельзя просто лишать права голоса и действия людей, чья жизнь лишена смысла и едва отличима от смерти, заявляя им: «Сейчас не время, национальная безопасность на первом месте».

Как идея суверенитета оспаривается внутри Ирана, особенно если сравнивать персидский «центр» и неперсидскую периферию?

Roja: Все зависит от того, о ком мы говорим — для кого суверенитет служит защитой, а для кого он проявляется как насилие. Внутри Исламской Республики живут разные народы, и жизненный опыт «суверенитета» у этих групп крайне неоднороден.

Возьмём, к примеру, Белуджистан. Люди там живут в условиях «внутреннего колониализма». Они лишены даже формального гражданства. В Белуджистане тысячи людей вообще не признаны официальной государственной системой, у некоторых нет даже свидетельств о рождении, они лишены базовых условий для жизни. Для белуджей отношения с Исламской Республикой носят эксплуататорский характер и сопровождаются жёстким полицейским и военным присутствием. Когда само государство воспринимается как колониальное, насильственное и оккупационное, говорить людям, что суверенитет важнее их жизней — бессмысленно. Вот почему утверждение о том, что «суверенитет является предпосылкой освобождения», можно понять — если это вообще возможно — только внутри сложной динамики отношений центра и периферии и вопроса о самоопределении этнических меньшинств.

Приоритет «территориальной целостности» проистекает из очень сильной националистической традиции в Иране. С момента создания современного национального государства суверенитет трактовался как высший, неприкосновенный принцип. Даже левые националисты часто ставили суверенитет выше всего остального. Это было камнем преткновения после революции 1979 года и остаётся таковым сегодня.

Даже во время восстания после убийства Жины (Махсы Амини) в 2022 году большая часть нападок строилась на этом: тех, кто был в авангарде, называли сепаратистами, обвиняли в желании развязать гражданскую войну. Сегодня та же схема используется для оправдания ложной дилеммы: вы должны выбирать либо Исламскую Республику, либо гражданскую войну (которая подаётся как угроза суверенитету). Такой дискурс блокирует любую возможность перемен «снизу».

Что еще более важно, этот аргумент не выдерживает эмпирической проверки. На протяжении всего постреволюционного периода — с 1980-х до наших дней — в Иране не было ни одной политической силы, реально стремящейся к расколу страны. Даже курдские политические силы в своих официальных заявлениях никогда не требовали отделения от Ирана. Это утверждение — нарратив, созданный режимом и националистами, он не отражает реальности.

В этом смысле дискурс суверенитета в конечном итоге подкрепляет Исламскую Республику, так как зеркально отражает логику режима. Последние десять лет — особенно с 2011 года — режим твердит обществу: «У вас может не быть ничего, но у вас есть безопасность. Вы не стали Сирией благодаря нам, потому что мы гарантируем национальный суверенитет». Этот довод неизменно использовался для делегитимизации любого восстания. С 2017 года, когда люди выходят на улицы, этот аргумент возвращается: «Мы не хотим стать второй Сирией». Но вопрос в том, почему это должно быть единственным исходом? Почему не может произойти демократическая революция? Это не просто фантазия; это связано с реальной борьбой и демократическим политическим воображением.

Это также объясняет, почему в ходе этого восстания призывы к таким фигурам, как [Реза] Пехлеви (сын шаха), чаще слышны в центральных регионах. Этнические меньшинства составляют примерно 35–40% населения. Это критически важно. Поэтому, когда говорят «иранцы думают так-то», мы должны спросить: какие именно иранцы? Многие люди на периферии не разделяют позицию «суверенитет прежде всего». Утверждение, что «весь иранский народ думает так», просто не соответствует действительности.

III. О Палестине: «государственная собственность» Исламской Республики

Палестинскую и иранскую борьбу часто противопоставляют друг другу — как в западных антиимпериалистических нарративах (где всё сводится к столкновению «оси сопротивления» и «американо-сионизма»), так и в либеральных кругах (вспомним лозунги «Ни Газа, ни Ливан, жизнь только за Иран»). Как монополизация палестинской темы государством повлияла на восприятие этого вопроса внутри Ирана? И как выглядит подлинная солидарность иранцев с Палестиной «снизу», за пределами правительственной пропаганды?

Лейла: Ситуация с Палестиной в Иране крайне сложная. На общем уровне сочувствие к Палестине среди широких слоев населения сейчас невелико. И дело не в том, что люди внезапно стали произраильскими, а в том, как эти симпатии были перехвачены и использованы государством.

Многие чувствуют, что Исламская Республика истощает общественный бюджет, инвестируя в военизированные структуры по всему региону вместо того, чтобы инвестировать в социальное благосостояние. Люди борются с тяжелейшими экономическими проблемами: цены растут, субсидии отменяются, больницы приватизируются, система здравоохранения рушится. В этой ситуации люди склонны связывать государственную коррупцию и нищету именно с поддержкой палестинского сопротивления. Это очень распространённое заблуждение.

Однако восприятие сильно зависит от того, с кем мы говорим. Если мы уйдём от жителей центральных районов, жителей городов, представителей среднего класса к рабочему классу и маргинализированным регионам, картина изменится. Возраст и география также имеют значение.

Во время восстания был момент, когда мне позвонил человек с окраины и сказал, что катастрофу, которую они переживают, можно описать только одним способом: «Наш город выглядит как Газа». Газа стала точкой отсчета. Для этого человека Газа была не абстрактным геополитическим символом, а конкретным способом описать, как выглядит предельное государственное насилие.

Roja: В арабских регионах Ирана, таких, как Хузестан, существует глубокое сочувствие к Палестине — и не только сочувствие, но и живая связь. Палестина была источником вдохновения для их собственной борьбы. За это их неоднократно подавляли: активистов арестовывали просто за палестинские флаги. Государство не терпит, когда кто-то другой берётся за палестинское дело: оно хочет владеть им монопольно.

Это одно из главных противоречий. Даже левые внутри Ирана, преданные делу освобождения Палестины, находят практически невозможным организовать независимую акцию солидарности. Любая публичная попытка либо немедленно пресекается, либо поглощается государственным нарративом. Палестина становится собственностью государства.

Отношения Исламской Республики с Палестиной — даже если признать, что она материально поддерживает определенные формы сопротивления — основаны на её собственных геополитических интересах, а не на приверженности идее освобождения как таковой. Чиновники сами повторяют: «Мы воюем за пределами границ, чтобы не воевать внутри». К Палестине относятся в рамках той же логики.

Здесь кроется глубокое противоречие: государство, которое уничтожает собственный народ, ослепляет и казнит людей на улицах, не может быть освободительной силой для других. Оно не может претендовать на борьбу за справедливость где-то ещё.

Как дебаты вокруг Палестины и антиимпериализма воспринимаются в Курдистане и других маргинализированных регионах?

Roja: Для курдов вопрос Палестины всегда был полон напряжения. Это напряжение идёт не из теории, а из политической памяти и пережитого опыта геноцидов.

Первый такой момент — кампания «Анфаль», проведенная Саддамом Хусейном в Иракском Курдистане. Около 180 000 курдов были убиты просто за то, что они курды. Оправданием служило обвинение в сотрудничестве с Ираном.

Важен не только сам геноцид, но и реакция арабского мира. Большинство арабских государств тогда поддержали Саддама. Палестинское руководство также поддержало его: Ясир Арафат сделал это открыто. Даже Эдвард Саид в своих работах начала 80-х отрицал факт «Анфаля». Для курдов это стало глубокой раной — не просто предательством, а попыткой стереть их из истории.

Затем был Африн в Сирии. В 2018 году Африн (часть Рожавы) был оккупирован турецкой армией, что сопровождалось системным насилием над мирными жителями. Во время этой оккупации представители ХАМАС прибыли в Африн и праздновали победу вместе с турецкими военными, называя это «примером для подражания» для всего Ближнего Востока. Для курдов это было сокрушительно.

В результате возник глубокий разрыв между курдским движением и арабским/персидским национализмом, а также той частью «антиимпериалистических» левых, которые десятилетиями игнорировали борьбу курдов.

При этом исторически курдские движения были одними из самых решительных сторонников Палестины. Первое поколение курдских революционных организаций в 80-е годы вело вооруженную борьбу бок о бок с палестинцами и ливанцами. Существовала органическая связь.

Но сегодня возникают вопросы: почему геноцид курдов не признаётся, а другие признаются? Почему жизни курдов всегда считаются вторичными? Это не только дела прошлого. Сейчас на пропалестинских демонстрациях в Европе люди видят портреты Саддама Хусейна. Для курдов это невыносимо: человек, совершивший геноцид против них, превозносится как символ «сопротивления».

Если мы принимаем аргумент, что в условиях экзистенциальной угрозы народ может искать поддержки у кого угодно (невзирая на природу помогающего государства), то этот стандарт должен быть последовательным. Многие защитники Палестины оправдывают их тактические альянсы с ключевыми державами региона необходимостью выживания. Если эта логика легитимна в одном случае, почему её так категорично отвергают, когда её применяют курды, столкнувшиеся с уничтожением и предательством?

Проблема не в «чистоте» союзников, а в избирательном применении моральных стандартов, которые меняются в зависимости от геополитических симпатий, а не от реальных условий выживания угнетенных народов.

Я отчетливо поняла это, когда моя сирийская подруга, принадлежащая к друзскому меньшинству (недавно пострадавшему от расправ со стороны группировки Аль-Джолани), сказала мне со слезами на глазах: «Я всю жизнь была против Израиля. Я всегда ношу куфию. Но я должна признать: если бы не израильская поддержка во время атак Аль-Джолани, мой народ был бы полностью вырезан. Как я могу сказать, что моему народу можно быть убитым, но нельзя принимать помощь от Израиля?».

Я думаю, она права. Мы, иранцы, не имеем права говорить палестинцам, что им «лучше погибнуть», чем принять помощь от Ирана. Но мы можем сказать: вынужденное принятие помощи в ситуации выживания не означает одобрения политики Израиля, Ирана или США. Это не значит, что мы закрываем глаза на преступления этих стран против других людей. Это логика, исключающая двойные стандарты.

Сейчас, когда многие активисты находятся в изгнании, что реально можно сделать из-за границы? Какова роль диаспоры сегодня: каковы её реальные возможности и её моральные обязательства?

Roja: Поскольку иранские ультраправые становятся реальной угрозой для демократии, прогрессивные и левые группы в диаспоре начали проявлять готовность к совместной работе, чего раньше не наблюдалось. Наличие общего врага — как в лице режима (Исламской Республики), так и в лице сторонников монархии (Пехлеви) — способствует формированию различных союзов и единых фронтов.

Мы также работаем над поддержанием долгосрочных связей с различными коллективами и организациями — от Палестины до Восточной Азии, особенно с новым поколением активистов в Китае, Тайване и Бангладеш. Мы выстраиваем мосты между белуджскими, курдскими и иранскими группами.

Впервые в Париже мы организовали масштабную, открыто антимонархическую демонстрацию против Исламской Республики. Это показало, что в Европе существует прогрессивная, левая и антивоенная оппозиция. После этого к нам обратились активисты из других городов, призывая к созданию более широких и менее догматичных альянсов, способных противостоять как монархии, так и Исламской Республике.

Находясь в диаспоре, мы занимаем привилегированное положение, позволяющее нам бороться на нескольких фронтах одновременно. Один фронт — против западного империализма. Другой — против Исламской Республики. Третий — против «кэмпистов», поддерживающих режим и отрицающих легитимность нашего восстания.

Что еще важнее, мы стараемся подчеркнуть: у угнетенных народов и классов Ближнего Востока общая судьба. Борьба в Иране, Курдистане, Палестине и Ливане взаимосвязана. Нам нужно учиться друг у друга и развивать интернационалистскую политику, основанную на общих интересах и переплетении различных линий социальной борьбы.

Интернационализм — именно об этом: Палестина важна для меня, потому что она напрямую связана с нашей жизнью и определяет судьбу нашей социальной борьбы. Твоя борьба — это моя борьба, а моя — твоя, несмотря на все различия и противоречия. Именно вокруг этих вопросов мы в организации Roja строим свою работу сегодня.